В нашем агентстве ZOLOTOgroup проходит практику студент МГУ факультета журналистики – Дмитрий Гордеев.


Он встретился с выдающимся советским и российским художником–мультипликатором Юрием Борисовичом Норштейном во время подготовки ежегодной всероссийской  акции в поддержку чтения – «БИБЛИОНОЧЬ», которая проводится уже в третий раз и позволяет показать библиотеки в отличающемся от привычного формате, а также дает возможность расширить границы и увеличить диапазон различных творческих проявлений. В этом году данное масштабное событие проходило в ночь с 25 на 26 апреля, а его сквозная тема сформулирована как «Перевод времени».

Дом–музей Николая Васильевича Гоголя на Никитском бульваре тоже участвовал в данном мероприятия.

Вечер открывал мультипликатор Юрий Борисович Норштейн со своей программой «Сказка сказок». Имя этого замечательного мастера известно абсолютно ВСЕМ – и это не преувеличение! Достаточно назвать такие его работы, как «Ёжик в тумане», «Лиса и Заяц», чтобы лица осветились мечтательными улыбками. Вот интервью с ним, которое взял Дмитрий Гордеев накануне этого события.

Корр.: Какую роль играет в Вашей жизни Николай Васильевич Гоголь?

Ю.Н.: «Знаете, как оказалось, довольно существенную — начиная с 12 лет, когда я впервые прочитал повесть «Шинель». Странная история, что я «Шинель» прочитал прежде его других работ. Через «Шинель» мое отношение к Гоголю постепенно формировалось и приобрело, я бы сказал, драматические моменты, потому что чем больше вчитываешься в его музыку слов, тем больше понимаешь невероятную глубину содержания, которое для тебя открывается, открывается, открывается – все время открывается и так до конца и не откроется. Но, собственно, это феномен любого великого творца.»

Корр.: А Вы чувствуете вот эту детскую искру при создании произведения на экране?

Ю.Н.: «Это не просто искра детства, это потрясение детства. Я об этом написал в своей книге, я просто вам повторюсь, что для меня было огромным впечатлением услышать фразу Акакия Акакиевича: «Зачем вы меня обижаете?» Фраза эта прозвучала из уст взрослого человека, но вообще слово «обижаете» относится больше к детскому словарю, а тут это говорит взрослый. Это было для меня сильнейшее потрясение. Я тогда еще не знал, что существует Брефтовский драматургический принцип отчуждения. Вот здесь произошло то самое отчуждение.»

Корр.: И часто Вы ощущаете это отчуждение — не только в прочитанных, но и в экранизированных Вами произведениях?

Ю.Н.: «Знаете, я не могу сказать, что если я беру в основу детские народные сказки, то это является экранизацией. Это не так. Равно как и «Шинель» Гоголя – это тоже не является экранизацией. Это неверное слово. На самом деле любые прилежные экранизации кончаются крахом. Они все, как правило, исчезают, потому что тут получается тот случай, когда в радиопередачах звучат слова ведущего :« А теперь эту мелодию послушаем на фаготе, а теперь эту песню послушаем на аккордеоне, как она звучит на рояле» — и т.д. и т.п. И здесь получается так же: «А теперь послушаем, как Гоголь звучит в кино?» Но мне представляется , что суть совсем в другом, и вот почему.

Ну понятно, что Библия и Евангелие являются основой всего действа, всех произведений искусства, которые вышли после Ветхого завета, после возникновения факта христианской религии — это абсолютно очевидно. Ни одно художественное произведение не могло обойти этот момент. Оно без этого не могло жить, иначе это говорит о том, что если человек не жил этим, то он отошел от этого и многого не понимал. Художники разных эпох, разных времен, разных направлений брали, казалось бы, один и тот же сюжет, но если сравнить, предположим, сюжет, представленный иконописцем, и этот же сюжет, написанный художником Возрождения, то это будут совсем разные вещи. Это будут разные произведения по мироощущению. И вот этот момент абсолютно важен, когда один автор соприкасается с автором другим. Я понимаю, что в евангелиях хоть и есть автор, но автора нет. Автор — происходящие события. И вот здесь кто и по каким меркам будет судить художника: чем он занимался — экранизацией или ещё чем-либо — это нечто другое… Что-то более высокое, нежели его подробное считывание с Книги книг. Я-то все же думаю, что это сложение мировоззрения, которое уже не в один момент сложилось, и не в тот момент, когда художник сел это писать — это нечто гораздо более глубокое. И вот в этом смысле «Шинель» — это текст, без которого обойтись нельзя. С другой стороны, это текст, который тебя подхватил, но дальше должно быть абсолютное ощущение того, что тыэто сочинил, тогда твое отношение к тексту будет более свободным, нежели чем просто сидеть и вычитывать: «Николай Васильевич написал…», «Придя домой, Акакий Акакиевич….» И вот я начинаю все это перечислять, и вот какой-то литературовед скажет , что художник очень прилежно отнесся к тексту, он не испортил текст Николая Васильевича Гоголя. Я думаю, что это самая худшая оценка , которая может быть.»

Корр.: Не привнести свое что –то…

Ю.Н.: «Не то, что не привнести свое, а если это не связано с твоей судьбой принципиально, прямо по своей сути своей, по какой-то внутренней дороге, то вообще тебе не надо делать это все.»

Корр.: А что Вы, по Вашему мнению, добавили от себя?

Ю.Н.: «Вы знаете, приходите и посмотрите – это единственный мой ответ.»

Корр.: Ну как Вы все-таки считаете?

Ю.Н.: «Могу сказать, что это не добавлено, мы имеем дело с двумя разными искусствами . С одной стороны, это язык слов. На мой взгляд, это самая высокая точка в иерархии. Мульт. кинематограф – визуальное искусство, изобразительное. Значит, речь идет о том, чтобы в изображении прозвучала тайная внутренняя суть, внутренний смысл, который был заложен в повести. Но говорить так — это говорить безграмотно, потому что, я полагаю, что сам Николай Васильевич не мог бы ответить до конца, какую же тайну он запрятал в «Шинели», — он ведь об этой повести вообще ничего не писал. С другой стороны, если читать его писания, то эти рассуждения идут в каждом его сочинении, которое было написано даже и до «Мертвых душ», и до «Шинели», и эти рассуждения не связаны ни коим образом с рассуждениями о некоем маленьком человеке. Когда он говорит о дороге, то это он говорит все равно о «Шинели». Вот «Русь, вижу тебя из моего прекрасного далека, вижу», — это слова, которые захлестывают меня абсолютно. И если я чувствую это пространство, вот невольно оно все равно передается в твою работу . Если же ты начнешь строить ее на рассуждениях, то она так и будет построена на рассуждениях, и никому не будет нужна.»

Затем мы говорили о самом творческом процессе Юрия Борисовича. Он подчеркнул ещё раз значимость импровизации в его работе и важность того состояния, когда искусство начинает вести художника.

В конце я задал два вопроса по поводу предстоящей встречи.

Корр.: Опишите, пожалуйста, Ваше отношение к готовящемуся мероприятию.

Ю.Н.: «Самому факту таких вот встреч? Я думаю, это замечательно просто, абсолютно уникально, и на самом деле такого рода встречи могут быть не только в Москве. Они могут быть в любом городе и, более того, если наладить связь с компьютером, то можно было бы проводить подобного рода встречу, транслируя ее на экраны, стоящие во многих городах, чтобы у «библионочи» прибавилось число людей, которые могли бы посмотреть проходящие мероприятия.»

Корр.: Как Вы думаете, что станет итогом Вашего выступления перед зрителями?

Ю.Н.: «Сегодня сказали, что не нравится, что все это происходит перед экраном. В этом есть некоторая неряшливость. Если зрители не воспримут её как художественный момент, то я думаю, что мы будем в полной гармонии, любви и дружбе.»

И вот на этой позитивной ноте закончилась наша встреча.

Можно смело сказать, что данный проект, несомненно, вызовет интерес у широкого круга посетителей, где каждый найдет занятие по душе.

Как прошла встреча Юрия Борисовича и другие события Библионочи, Дмитрий Гордеев напишет нам в следующих репортажах.

LIKE